- Ошибаешься, Леонид Николаич, - сказал Димон. - Есть кое-что.
   - И что же? Приоткройте, Дмитрий Борисыч, завесу этой тайны.
   - Стрелять оттуда очень неудобно.
   - Это я уже слышал... при чем здесь, инспектор, удобство или неудобство стрельбы? Что это нам дает?
   - Э-э, инспектор, не скажи. Если они пользовались радиостанциями, тогда - да, пустышка, - глубокомысленно сказал Димон.
   - Объяснись, инспектор, - сказал я. А дождь барабанил по крыше - будь здоров. По лобовому стеклу бежали сплошные потоки воды. Небо над глобусом Дома книги расколола зигзагообразная белая молния с глубоким рыжим оттенком. Ярко-малиновые пятна стоп-сигналов стоящего впереди "жигуленка" погасли - вереница машин тронулась. В образовавшуюся перед "фердинандом" брешь сразу же попытался влезть "мере" из неподвижного левого ряда, но Димка резко бросил наш ржавый "танк" вперед. "Мерс" возмущенно засигналил. Петрухин поставил локоть правой руки на клаксон и замер в позе роденовского "Мыслителя". От оригинала моего напарника отличало выражение лица да выставленный в приоткрытое окно средний палец. Остальные были, разумеется, поджаты.
   - Прекрати, - сказал я. Меня все эти американские штучки страшно раздражали.
   - А че он борзеет? - дурашливо сказал Митька, но локоть с клаксона снял... и убрал из окна палец... И посмотрел на меня с выражением "нуладноизвини".
   - Объясни, Митя, тупому следаку, при чем здесь неудобство стрельбы и радиостанции-пустышки? - попросил я сквозь сплошной гул дождя в грузовом отсеке нашего "фердинанда".
  
  Петрухин:
  
   Нет, положительно Ленька меня частенько удивляет. Ведь и сам мог бы дорубить... Тем более что головенка-то у него работает не хуже моей. Я - опер. Бывший, конечно, прошу пардону. А опера, считается, ноги кормят. Ему, считается, и голова ни к чему... У опера, считается, должно быть: раз - ноги, два - ксива, три - пистолет и, понятное