се отрицать, гнать дуру, прикидываться "скорбным на голову", но избегать конкретных ответов на вопросы.
   Бодуля выпил, закусил сигаретным дымом и сказал:
   - Я ничего говорить не буду, я устал...
   - Можно взбодрить, - сказал Петрухин. - Один тверской парнишка тоже кобенился, кобенился: ничего не знаю, ничего не помню, все забыл... Но я к нему подошел творчески - и ведь все вспомнил. Взбодрить?
   - Не надо, - ответил Купцов. - Давай-ка, Бодуля, попробуем по-другому. Не хочешь говорить - не надо. Но пойми, что это в твоих же интересах. Ты рассказываешь на видеокамеру о том, как дело было, - и все. Ты свободен, потому что больше нам не нужен... нам нужен Митрофан.
   - А кому я вообще буду нужен, ежели Митроху сдам?
   - А в зоне кому ты нужен?
   - А ты что - прокурор, что зоной меня пугаешь?
   - Нет, я не прокурор. Но если общего языка не найдем, то бумаги мы отдадим в прокуратуру. И вот тогда ты в зоне. Надолго.
   - Ты это бакланам впаривай. Нет у вас против меня ничего, кроме слов этого желторотого.
   Трое бывших ментов рассмеялись.
   - У тебя, Бодуля, адвокат есть? - спросил Купцов.
   - Есть, - оживился вдруг Коровин. Он даже удивился: как это он забыл про адвоката-то? Наверно, потому, что здесь все-таки не ментовка. Потому, что он видел избитого и закованного в наручники человека и Петрухина с резиновой палкой в руках. - Есть у меня адвокат.
   - Давай-ка пригласим его сюда, и он оценит ситуацию. А потом даст тебе совет: отмазывать Митрофана или спасать свой организм.
   Адвоката вызвали, и уже через полчаса он был в "Фениксе". Адвокат оказался седым и тощим мужиком лет пятидесяти с сильной дальнозоркостью. Глаза, увеличенные толстыми плюсовыми линзами, выглядели по-совиному огромными. Купцов за пять минут изложил ему ситуацию и в заключение прогнал пленку с признаниями Крушинникова.
   - Вот эту кассетку и присовокупленные