Отец дрожащими руками налил из-под крана воды, залпом выпил стакан.
   - Люди рассказали! - постепенно успокаиваясь, ответил он. - Люди все
  помнят. А эти... Свои делишки на других перекладывают... Негодяи!
   Фаина Григорьевна выпила сердечные капли и, раскачиваясь, как утка, ушла
  в комнату. Володя решил не напрягать Витьку и спрятал самопал себе под
  матрац.
   Вечером неожиданно приехал дядя Иоган, Лизхен на скорую руку нажарила
  картошки с колбасой, открыла соленья, застелила на стол белую крахмальную
  скатерть, поставила праздничную посуду. Независимо от количества разносолов,
  стол у нее всегда выглядел торжественно.
   За ужином Генрих рассказал другу о кухонном скандале.
   - Ничего странного, - констатировал тот. - В чужой среде тебя всегда
  будут считать фашистом и убийцей. Сейчас я еду на съезд, в очередной раз
  предлагаю тебе: поедем со мной! Прими участие в нашем деле - оно выгодно для
  тебя и твоей семьи!
   - Ты опять за свое, - устало отозвался Генрих. - Разве в национальности
  дело? Это только предлог, повод... Меня вот на днях три наших слесаря избили
  в кровь, немчурой обзывали... Но если бы я драл со старушек по трояку и пил
  с ними водку каждый день, то был бы лучшим другом. И о национальности никто
  бы не вспомнил.
   - Так-так! - дядя Иоган насторожился, как сеттер, почуявший дичь. -
  Значит, тебя избили, ты утерся, обидчики торжествуют и показывают на тебя
  пальцем,