ланшетку, а оттуда извлек бланк протокола и принялся
  заполнять пустые графы.
   - Распишитесь, - он протянул протокол Генриху. - Завтра ко мне в отдел,
  кабинет двадцать два. В десять.
   Когда дверь за участковым закрылась, дядя Иоган тоже стал собираться.
   - Извини, Генрих, я не могу у тебя оставаться. Ты же знаешь мое
  положение: в любой момент могут сделать провокацию и упрятать в тюрьму.
  Когда милиционер зашел, я подумал, что именно это и началось... Но мне
  кажется, мальчик не на правильном пути. Он пошел по другой дорожке. Не по
  той, по которой стоит идти немцу-патриоту. Это очень печально, Генрих. И
  очень плохо. Ты тоже в этом виноват.
   - Подожди, Иоган, я сейчас не могу ничего сообразить, - Генрих сморщился
  и тер виски кончиками напряженных пальцев. - Оставайся у нас, тебе ничего не
  грозит, а утром поговорим...
   - Не могу. Слишком важное дело на мне, чтобы рисковать. И слишком много
  людей за мной... Если надумаешь присоединиться к нам, можешь найти меня в
  гостинице. В "Кавказе" скорей всего.
   - Я... Я присоединюсь к вам.
   Генрих перестал тереть виски, лишь сильно сжимал их, будто стараясь
  успокоить пульсирующую боль.
   - Я поеду с тобой на съезд.
   - Наконец-то ты сделал выбор! - Иоган подошел к товарищу, крепко обнял,
  прижал к себе. - Ты все понял, молодец! Это единственный выход для тебя и
  твоей семьи! Единственный! И Вольдемару так будет лучше,