мы сумеем его
  защитить. В случае чего можно поднять шум, что через сына сводят счеты с
  активистом немецкого освободительного движения!
   - Нет! - Генрих резко высвободился. - Вольдемара в эти дела не вмешивать
  - это мое условие. Обязательное условие!
   Стальной взгляд отца напоминал клинок выброшенной в защитном выпаде
  шпаги.
   - Как скажешь, дружище. Завтра в семь вечера я жду тебя на вокзале, возле
  касс.
   Когда Иоган ушел, Генрих опустился на диван, обхватил голову руками и
  долго сидел не шевелясь. Лизхен опустилась рядом, обхватила мужа за плечи.
   - Зачем? Ты же всегда держался в стороне...
   - Так будет лучше, - глухо ответил Генрих. - Все равно всю жизнь не
  отсидишься...
   Володя почувствовал, что происходит что-то непоправимое и это
  непоправимое связано с ним. Стало горько и страшно, к горлу подкатил комок.
  Он вышел в высокий, гулкий, пахнущий мочой туалет и, дернув тяжелую
  фаянсовую ручку на свисающей из бачка цепи, разрыдался под шум сбегающей
  воды. Он сдергивал несколько раз, но бачок наполнялся медленно, к тому же в
  дверь стал стучать одноногий инвалид Фомичев, поэтому выплакаться так и не
  удалось. Умывшись, он вернулся в комнату и залез под одеяло, мечтая о том,
  что когда-нибудь у него будет место, в котором можно уединиться - хотя бы
  такой же туалет, но только не коммунальный, а свой, потому что человеку
  иногда необходимо остаться