ак нельзя... Фильков еще раз приложился к
  бутылке, громко отрыгнул. Вольф подумал, что, если поднести спичку, изо рта
  у него вырвалось бы пламя.
   - Ты же раньше не бухал...
   - Еще как! Думаешь, я по трезвянке этому мудаку ножом в глаз заехал? Это
  после зоны завязал. Они ж на учет берут, могут обратно отправить. И бокс
  опять же... Григорьич сразу бы выгнал. Да и не попрыгаешь на ринге после
  буховки, и удара не будет...
   - А теперь чего ж?
   - Чего, чего... Менты про меня уже забыли, что хочу - то и делаю. И на
  фиг мне бокс? В чемпионы уже не пробьюсь, в тренеры тоже... Значит, бабки
  заколачивать перспектив нет... Григорьич, конечно, мужик хороший, но он мне
  не отец, не дядя... Уйду я от него!
   Они приехали в район центрального рынка, в самое чрево Тиходонска, где
  вдоль трамвайной линии стояли древние, дореволюционной постройки дома. Вошли
  в пахнущий сортиром двор, поднялись по железной лестнице, Фильков кулаком
  постучал в обитую истлевшей клеенкой дверь. Из многочисленных прорех
  выбивалась наружу серая вата.
   Лязгнула щеколда, повеяло нищетой и безысходностью. На пороге появилась
  женщина в халате, лица ее против света Вольф разглядеть не мог.
   - Кто там, Надя? - донесся из глубины помещения надтреснутый старушечий
  голос. - Ты смотри, не вздумай уйти... У Пашки жар, может, "Скорую" звать
  придется...
   - И чего они так поздно шастают! - возмутился другой старушечий