новатая кожа. Будто из одной деревни.
   - Тебе - после ста десяти, вахлак! Кто еще не понял? Все поняли? Упали!
   И падали, выставляя перед собой руки, сопели громко, на сороковом счете
  начиная хрипеть и стонать, и вконец обессиленные уже припадали к земле и не
  шевелились.
   - Шестьдесят - должок! До следующего перекура! - довольно констатировал
  сержант.
   Но удовольствие портил Вольф, который продолжал отжиматься, как
  заведенный, пока не выдыхал натужно: "Сто!" - и только тогда перекатывался
  на спину, раскинув онемевшие руки. Но сержант не давал ему отдохнуть.
   - Представление закончилось! Встать! Бегом, марш! И Вольф вместе со всеми
  подхватывался на ноги, отряхивая на бегу руки, которых уже не чувствовал.
   - А слабо Чуваку сто раз жопу лизнуть? - прохрипел кто-то в еле
  переставлявшей ноги толпе. Послышались злые смешки.
   После обеда к Вольфу подошел москвич Коля Серегин. Он был на три года
  старше - призывался из института и потому оказался не со своими
  сверстниками. Может, из-за этого, может, оттого, что москвичей вообще не
  любили, но он ни с кем не сходился. Аккуратный, всегда чисто выбритый, в
  подогнанной форме, он старался держаться в стороне от общей массы, как бы
  подчеркивая, что ни в ком не нуждается и живет сам по себе.
   - Зачем тебе это надо? - без предисловий спросил он, глядя в упор глубоко
  посаженными серыми глазами и небрежно затягиваясь