ем в руке, он походил на дрессировщика.
   - Киря, сделай торжественное освещение! Крепыш, разбудивший Вольфа, зажег
  висящую на стене керосиновую лампу и выключил электричество. Пляшущий на
  фитиле желтый огонек вмиг придал происходящему нечто театрально-зловещее:
  таинственный полумрак, лица с темными провалами вместо глаз, длинные
  подвижные тени...
   - Вот так лучше. Ну, кто первый? Добровольцу поблажка!
   - Я первый! - вызвался Иванников. И, не глядя ни на кого, пояснил: -
  Какая разница - раньше, позже... Отстрелялся - и свободен.
   - Молодец, салага, сознательный! - похвалил Шмелев. - Толк из тебя
  выйдет. Только не знаю, что войдет... Лезь на тумбочку, бери швабру, присягу
  и читай с выражением!
   Выполняя приказы, Иванников, с трудом удерживая равновесие, взобрался на
  тумбочку, в одну руку ему дали швабру, в другую - какой-то листок. Держа
  швабру как автомат в положении "к ноге", он принялся читать:
   Я, салага, бритый гусь,
   Я торжественно клянусь:
   Сала, масла сам не жрать,
   Старикам все отдавать.
   Причудливо скачущие блики придавали его облику комичный вид, и казарма
  буквально грохотала от хохота "стариков".
   - Плохо читал, без выражения! - подвел итог сержант.
   - Ну да ладно, я же обещал поблажку... Печать поставим, и, считай,
  готово.
   - Какую печать? - опасливо спросил присягавший.
   - Вот эту! - Шмелев потряс ремнем. - Становись, оголяй жопу!