апан стоящей на столе сумки.
   - Хотела пожарить вам картошки, но пришлось собирать Николая Павловича в
  Москву. Так что успела сделать только бутерброды.
   - Да не нужно. Я вполне наедаюсь...
   - И это неправда.
   Быстрым движением она достала ровненький квадратный сверток, ловко
  развернула и выложила на предусмотрительно расстеленную салфетку бутерброды
  с колбасой и ветчиной.
   - Угощайтесь.
   Вольф смотрел не на еду, а на ее руки. Маленькие ладони, крепкие пальцы,
  ровно подстриженные ногти, свежий маникюр... Захотелось прижаться к ним
  губами и никогда больше не отрываться от бархатистой кожи. Он с трудом
  сдержал свой порыв. Если обидится и расскажет мужу - тот сгноит его на
  "губе", а то и чего похуже учинит. Полковник крут на расправу, в части до
  сих пор рассказывают, как он отдал под трибунал не в меру дерзкого капитана.
   Но с другой стороны, зачем ей возиться с каким-то солдатом -
  задерживаться допоздна, болтать обо всем на свете, кормить его, наконец? Что
  это, как не явное проявление расположенности и симпатии? Правда, может быть,
  лишь учительской расположенности и симпатии...
   - Что с вами, Володя? Вы иногда улетаете куда-то... Ешьте!
   Софья Васильевна подвинула бутерброды к нему поближе, столкнув на пол
  авторучку. Вольф ринулся под стол и замер: прямо перед ним покачивалась
  изящная босая ступня. Неожиданно для себя он прижался к ней лицом,