ло
  спину, болело под ложечкой, тошнило. Он держался на нервах.
   - Нет. Я еле на ногах стою. К тому же без рубашки...
   - Тогда жди, я за тобой заеду. Минут через тридцать.
   Волков положил трубку. Помдеж уже открыл решетчатую дверь камеры и
  нетерпеливо постукивал огромным ключом по стальному уголку.
   - Позвонили? - дружелюбно спросил майор. - Вот и хорошо. Теперь
  пожалуйте...
   Он сделал приглашающий жест.
   - Дайте я ему врежу вначале, - раздался хриплый голос. Иванцов пришел в
  себя, вытер рукавом кровь и разразился отборной нецензурной бранью, за
  которую самый мягкосердечный судья без колебания отвешивает полных
  пятнадцать суток.
   - Он мне нос сломал, паскуда! Дышать не могу... Где палка?
   Но ему было не до палки. С трудом встав на ноги, сержант доковылял до
  ближайшего стула и, запрокинув голову, плюхнулся на жесткое сиденье. Уткин
  водой из графина смочил не первой свежести платок и положил напарнику на
  переносицу.
   - Болит? - сочувственно спросил майор. - Чуть полегчает, давай - рапорток
  накатай, как он на тебя напал.
   Прозвенел внутренний телефон.
   - Вызывали, - подтвердил дежурный. - Пропускай.
   И пояснил своим:
   - "Скорая" приехала.
   Потом повернулся к чужаку и заговорил совсем другим, жестким тоном:
   - Долго думаешь тут маячить? Ты же порядки знаешь, ночь впереди, к чему
  тебе лишние проблемы? Сказали - в клетку, значит, дуй в клетку.