кла на резинке, ничего
  поделать нельзя... Полетали, полетали и пошли на посадку. Его, считай, уже
  списали... Хотя и не на бетонку садились - на поле, скорость-то, прикинь
  какая! Когда-то татары человека к хвосту коня привязывали: у него
  внутренности через рот вылетали! А конь-то за "Аном" не угонится...
   Вольфа окутал густой запах спиртного.
   - Но паренька бог спас! Плюхнулся животом на запасной парашют, как на
  подушку. Протащило его метров пятьсот, парашют сгорел, а ему хоть бы что!
  Встает, отряхивается, подходит к нам. У Раскатова руки-ноги дрожат, у меня
  спина мокрая... А он спрашивает: "Товарищ генерал, а мне этот прыжок
  засчитают?" Нет, ты понял, что парня волновало?! Не то, что чудом жив
  остался, в ошметки мяса не разлетелся! Не то, что отца с матерью от ужасного
  горя уберег, родился второй раз! Волновало другое: впишут ли ему в карточку
  этот долбаный прыжок, пропади он пропадом!
   - Мы тоже не о спасении думали... Что бригаду подвели, оценку за учения
  снизили, что Семенов затаскает...
   - Вот видишь! И тебя оболванили. Ты парень умный, с совестью, с
  чувствами... Ты не такой, как дружок твой, Серегин, у тебя нутро другое... Я
  же видел, как ты с Ваней работал - себя ломал... И я вас ломаю об колено,
  потому что надо. Только кому надо?
   Шаров встретился с солдатом взглядом. Взгляд этот был прямой и ясный,
  пьяная муть не затуманила серо-зеленые