немецких колонистов из разновидности пива превратилось в
  некий фетиш, многозначащий символ. "Я еще выпью свою кружечку баварского" -
  это распространенное выражение означало надежду на лучшую жизнь и не
  обязательно связывалось с мюнхенской или кельнской пивной: скорее, просто с
  благополучием, достижением жизненных целей, разрешением всех житейских
  проблем.
   В "шапито" Генрих обзавелся массой знакомых, которым представлялся как
  Гена и вполне проходил за "своего парня" - среднего роста и телосложения,
  чуть сутуловатый, с редеющими светлыми волосами, гладко зачесанными назад, в
  кургузом поношенном пиджачке - он ничем не выделялся среди посетителей
  пивной. Впрочем, была одна странность: он не признавал ни сухую,
  коричнево-прозрачную тарашку, ни янтарных, мясистых, истекающих жиром лещей,
  ни другую вяленую рыбу, которая испокон веку сопровождает на Дону питие пива
  и во многом определяет успех и законченность этой процедуры.
   "Мертвая рыба, ее есть нельзя", - думал он про себя, но вслух ничего не
  говорил, только вежливо улыбался и отрицательно качал головой. Он никогда не
  погружался в пучину национальных проблем, охотно поддерживая обычный
  расейский разговор "за жизнь". В отличие от большинства случайных
  собеседников, сам Генрих был искренне доволен жизнью.
   - Здоровье есть, руки есть, семья есть! Считай - все есть! - говорил он
  изредка наезжающему в гости