которого на самом деле звали Иоган.
   Они сидели на "праздничном" месте - в комнате, за приставленным к окну
  шатким столиком, накрытым не повседневной, с полустершимся узором, клеенкой,
  а накрахмаленной белой скатертью. В графине плескалась чуть зеленоватая,
  настоянная на лимоне водка, а кроме обычных для российских застолий
  тончайших, потеющих соком, ломтиков "Любительской" колбасы и ноздреватого
  "Голландского" сыра, в эмалированной ванночке жирно серел селедочный
  форшмак, остро пахли поджаренные в растительном масле и натертые чесноком
  ломтики черного хлеба. В отличие от некоторых обрусевших немцев, Лиза не
  забыла национальную гастрономию и для угощения гостя готовила на общей кухне
  айсбан, фаршированный говяжий желудок или жареные мозги.
   - Давай за это и выпьем, дорогой Иоган! - добродушно гудел Генрих,
  искренне полагающий, что его благополучие для гостя очевидно. - За то, что
  все есть!
   Младший Вольф сидел на кровати в углу над разобранным будильником и
  смотрел, как без чоканья опрокидываются рюмки.
   - Нет, Генрих, самого главного у тебя нет, - возражал дядя Иван, ложкой
  отправляя форшмак прямо в рот. Подвыпив, он становился желчным и задиристым.
  - Родины у тебя нет. Своей земли нет. А главное - национального самосознания
  нет. Ты не хочешь бороться за наши права. Ты равнодушный, словно русский. Ты
  не подписываешь наши письма, не ходишь на демонстрации...