мендант и садовник
  выполняли функции понятых. Причем комендант той частью лица, которая была
  повернута к московской бригаде, выражал полное одобрение происходящего, а
  другой стороной изображал глубокую скорбь и осуждение творящейся
  несправедливости.
   Вторая сторона была повернута к самому Шарифу Омаровичу Нигматулину,
  который сидел на кожаном диване и, обхватив голову руками, тяжело стонал.
  Глава республики, Отец нации. Сейчас он не был похож на свои портреты,
  развешанные на всех перекрестках в республике. Толстый рыхлый дядька с
  плешивой головой и покрытым оспой лицом.
   - За что мне такая кара от аллаха? - вопрошал он в пространство. - Люди
  от чистого сердца дарили, за помощь благодарили... Ни разу не было, чтобы
  взял - и не сделал, на Коране поклянусь, пусть у меня руки отсохнут!
   - А при чем Коран и аллах? - бестактно спросил Тимков. - Вы же коммунист
  и должны быть атеистом?
   В ответ раздался очередной стон. Может, оттого, что следователь вынул из
  трюмо очередную шкатулку с драгоценностями, а может, потому, что московский
  опер завел в комнату трех совсем молоденьких девочек в цветастых халатах и
  тюбетейках.
   - Кто это?
   Черноусый участковый деликатно потупился. Вообще местные милиционеры
  чувствовали себя неловко и всем своим видом демонстрировали, что находятся
  здесь исключительно по принуждению.
   - Девочки... Воспитанницы... Я с ними занятия