ж пригодится, и награды, и съезды... А больше всего -
  чистосердечное признание и раскаяние. Иначе могут и к стенке поставить!
   Местные оперативники тревожно переглянулись. При таком раскладе надо
  думать и о себе.
   - Товарищ следователь, нам-то что делать? А то мы стоим, стоим...
   - Сейчас отвезете его в УКГБ, сдадите дежурному.
   - Ой, как мне плохо! - Шариф Омарович оторвал руки от головы. По лицу его
  текли слезы. - Почему в КГБ? Отвезите меня в больницу!
   - Сейчас...
   Следователь кивнул Волку.
   - Выделите троих людей в усиление конвоя. А двое - со мной. Еще есть
  работа. Поедем к хранителю Шарифа Омаровича.
   - Что?! - вскинулся Нигматулин.
   - То самое. Думаете, мы ничего не знаем? Знаем! И очень многое. Так что
  чистосердечное раскаяние нам не нужно. Вам нужно. Подумайте об этом в
  камере.
   - Не ездите никуда... Это оговор... Злые люди напраслину возвели!
   - Поехали! - подвел итог следователь.
   Ехать пришлось долго. Выехали за город, через два часа добрались до
  стоящего на выжженном склоне холма чабанского домика.
   - Здесь, - сказал черноусый участковый. В отсутствие Нигматулина он
  заметно приободрился.
   - Что - здесь? - переспросил Волк, глядя на убогий домишко, слепленный
  кое-как из глины, досок, обрезков фанеры и рубероида.
   - Здесь живет хранитель. Надо соблюдать осторожность. У них ружья и
  волкодавы...
   - Не может быть! Какие