иешь в тюрьме!
   Лицо задержанного, кроме притерпелости к лишениям и страданиям, ничего не
  выражало. Это было не лицо живого человека, а посмертная маска глубокого
  старца.
   - Сколько тебе лет? - спросил Волк, привычно бинтуясь индпакетом.
   - Тридцать четыре, - шевельнулись разбитые губы.
   - Сколько?!
   - Биографию он потом расскажет, - перебил подошедший следователь. - Где
  ценности? Выдашь добровольно, мы тебе стрельбу простим.
   - Какие у меня ценности? - тяжело вздохнул Садык. - Заходите в дом, сами
  увидите...
   В доме не было ни электричества, ни радио. На стене висела керосиновая
  лампа, над ней - не работающие часы-ходики в ореховом корпусе. Больше не
  было вообще ничего, кроме двух грубо сбитых табуретов, самодельного
  фанерного шкафчика и двух ящиков из-под фруктов, в которых навалом лежало
  какое-то тряпье.
   По грязной кошме ползали голые дети - трое или четверо, в углу сидела
  женщина, закрывающая лицо полой заношенного халата. Вторая женщина ходила от
  стены к стене, укачивая грудного ребенка. Она была обута в большие резиновые
  галоши.
   - У него две жены, что ли? - поинтересовался Тимков.
   - Да нет, - улыбнулся участковый. - Он двух не прокормит. Это сестра
  сидит...
   Напарник Волка обошел убогую хибару, поскреб утоптанный земляной пол.
  Спрятать здесь что-нибудь было совершенно невозможно.
   - Где же они обычно делают тайники?
   Участковый поскучнел и