но прозвучало многоточие.
   Елизавета Григорьевна нахмурилась. Проявлять прозорливость не хотелось, и
  вообще разговор получался какой-то скользкий - на всякий случай лучше
  выдержать паузу подольше, кто знает, как можно будет истолковать любые
  слова, сказанные сразу же, сейчас.
   Размышляя, она прошлась - от окна к двери и обратно. Нет, это не просто
  оговорка. Это позиция. Вот он какой ряд выстроил, вот на кого руку поднял!
  Этак и до идеологической диверсии недалеко... Недаром в райкоме постоянно
  напоминают о бдительности, да и куратор из органов предупреждает каждый
  раз... Придется звонить и в райком, и Александру Ивановичу...
   - Ты это сам придумал или кто-то научил? - Голос директрисы был ледяным.
  - Тут пахнет антисоветчиной. Ни один советский пионер до такого бы не
  додумался!
   - А что я такого сказал? - мальчик испугался. Слово "антисоветчина"
  иногда проскальзывало в разговорах отца с дядей Иваном. И он понимал, что за
  ним кроется нечто ужасное и опасное для семьи.
   - Ты знаешь, что ты сказал. И знаешь, чего не сказал! А я теперь знаю, о
  чем ты думаешь! Мало того, что избиваешь учеников, срываешь уроки, так ты
  еще держишь фигу в кармане, смеешься над нашими ценностями! Ты помнишь про
  Гитлера, а надо помнить о Кларе Цеткин и Розе Люксембург! И... И...
   Елизавета Григорьевна запнулась. Она хотела еще назвать немецкого
  коммуниста Тельмана, но забыла, как