ого-то искалечат, изнасилуют или вообще задавят душной
  тюремной ночью. Нитка уже срывалась не меньше ста раз, но вновь и вновь
  отправляется в свой противоречащий не только правилам внутреннего
  распорядка, но и законам физики путь.
   Б-ж-ж-ж...
   Со стороны может показаться, что смахивающий на домового седой
  растрепанный старичок с огромными лапами бреет спину лежащему на массажном
  столике парню, который напрягается и подергивается, будто от щекотки. Но эта
  бритва вовсе не бреет - она переделанная: дергающийся шток приводит в
  движение три связанные между собой иглы с пропитанным тушью ватным фитильком
  посередине, они прокалывают кожу, впрыскивая в ранку очередную каплю
  красителя, и строчат дальше по фломастерным линиям шаблона. Точнее, по
  живому телу, потому "домовой" то и дело смахивает обрывком белой фланели
  черно-красные капли, а когда тряпица основательно пропитывается смесью крови
  и туши, моет ее под краном над облупившейся железной раковиной в углу.
   Для Волка это минута передышки, хотя заглушенная лекарствами боль никуда
  не уходит: спина ощущается сплошной раной, распухшей подушечкой для булавок.
   - Терпи, Петро, что делать, такую роспись зыки за много лет
  приобретают... А нам хотя бы два месяца дали, - уныло бубнит Потапыч. - Не
  дергайся, а то криво выходит... Хотя у тех тоже так...
   Потапыч не знает настоящего имени "клиента" и даже