вали, а без имени получалось
  слишком фамильярно. От этой неловкости она разозлилась по-настоящему.
   - Убирайся, я не хочу тебя видеть! Завтра же пусть отец придет в школу!
   * * *
   В классе уже никого не оказалось. На парте Вольфа одиноко валялся
  выпотрошенный и перевернутый портфель. По проходу веером разбросаны книжки и
  тетрадки. На каждой обложке нарисована свастика. Синими и фиолетовыми
  чернилами. Шерстобитову кто-то помогал.
   Володя тяжело вздохнул и стал собирать опоганенные учебники и тетради.
  Больше всего ему хотелось выбросить их в мусорник. Но приходилось, отряхивая
  смятые листы от оранжевой мастики, складывать все обратно в портфель. Он
  знал, что резинкой стереть эти позорные знаки не удастся. Поэтому достал
  ручку и стал обводить их квадратом - получались окошки, какие он рисовал на
  домиках еще до школы, совсем маленьким. И вспомнил, как отец учил его
  рисовать окна побольше:
   - Вроде дом как дом, а похож на тюрьму, не жалей света!
   Теперь такими окошками изрисовано все - и книги, и тетради, и листы
  ватмана, и стены подъезда рядом с квартирой. Их ничем не сотрешь. А если
  сотрешь - появятся новые. Десятки, сотни окон. Но свет сквозь них не
  проникает, наоборот - вязко продавливается мрачная и плотная чернота,
  наполняющая душу отчаянием. Наверное, дядя Иван прав - лучше жить там, где
  ты такой же, как все вокруг. Тогда никто не поставит