и
  Валя Котик оказались в костре, как жертвы инквизиции на публичном аутодафе.
   Володя огляделся по сторонам - двор был пуст, лишь вдали сидели на
  скамейке несколько девчонок. Напряженный взгляд выхватил истрепанную
  мешковину на мусорном баке, Вольф схватил ее и бросился к пожару.
   - Вот вам! Вот вам! Вот вам! - он остервенело лупил по пламени, а может
  быть, по собачьей морде Псин Псиныча, продувной физиономии Коли
  Шерстобитова, ледяной отчужденности Елизаветы Григорьевны, по нестираемым
  свастикам, по невидимой липкой паутине, по стене отчуждения, отделяющей его
  от сверстников...
   Жар обжигал лицо, дым выедал глаза и черным горьким комом забивал горло,
  летящие во все стороны искры прожгли рукава куртки, брызги горящего бензина
  больно обожгли руки. Огненные струйки обтекали ботинки.
   - Вот вам! Вот вам! Вот вам! - ничего не видя и задыхаясь, Володя махал
  тряпкой, не боясь смерти, напротив - желая погибнуть, чтобы тем самым
  доказать всем, что никакой он не фашист, не ганс и не волк, а самый обычный
  советский пионер, такой же, как все.
   - Ты что, пацан! Назад, сгоришь! - Сильные руки выдернули его из огня.
  Главное было уже сделано: сбитые с постамента венки догорали на асфальте -
  сухие цветы скручивались и корежились вокруг проволочного каркаса.
  Пионеры-герои остались невредимыми, только белые гипсовые ноги слегка
  закоптились. Мешковина в руках