- На! - Небольшого роста, дерганый, будто собранный из пружинок,
  банкир ловко бросил очередную карту. Не какую-то склеенную из газеты
  стиру, а настоящую, атласную, из новой, не успевшей истрепаться колоды.
  На тыльной стороне ладони у него красовалась стрела, на которую как на
  шампур были нанизаны несколько карт - знак профессионального игрока. -
  Еще?
   - Хорош, Катала, себе. - Седой перекатил папиросу из одного угла
  большого рта в другой и постучал ребром сложенных карт по кривобокой
  русалке с. гипертрофированным половым органом. Черты его лица оставались
  твердыми и холодными, будто складки и трещины в сером булыжнике.
   На круглой физиономии Каталы, напротив, отражалось кипение азарта.
   - Посмотрим, как повезет...
   Приподнятые домиком брови придавали ему вид простоватый и наивный.
   Расписной знал, что впечатление обманчиво: на строгом режиме наивных
  простаков не бывает - только те, кто уже прошел зону или залетел
  впервые, но по особо тяжкой статье. Двое наблюдающих за игрой угрюмых
  коренастых малых - явные душегубы. И татуировки на мускулистых телах -
  оскаленные тигры, кинжалы, топоры, могилы - говорили о насильственных
  наклонностях.
   - Раз! - Рука Каталы дернулась, будто на шарнире, и на стол упала
  бубновая десятка.
   - Два! - Сверху шлепнулась еще десятка - пиковая.
   - Две доски! - перевел дух банкир и озабоченно спросил:
   - А у тебя, Калик, сколько?