дарствую, - ответил тот в традициях опытных арестантов,
  избегающих употреблять неодобряемое в зоне слово "спасибо".
   - Сыт?
   - Сыт.
   - Тогда расскажи о себе, братишка. Да поподробней. А то непонятки
  вылезают: по росписи судя, ты много домов объехал, во многих хатах
  перебывал, а только никто тебя не знает. Никто. Всей камере показали -
  ноль. И вот ребята посовещались - тоже ноль.
   К первому столу подошли вплотную еще несколько зэков, теперь
  Расписного рассматривали в упор семь человек, очевидно блаткомитет . Вид
  у них был хмурый и явно недружелюбный.
   - Даже не слыхал никто о тебе. Так не бывает!
   - В жизни всяко бывает, - равнодушно отозвался Расписной, скрывая
  вмиг накатившее напряжение. Теперь он понял, почему все арестанты
  побывали у их стола. - Кто здесь по шестьдесят четвертой, пункт "а"
  чалится? Кто в Лефортове сидел? Кого трибунал судил?
   Калик наморщил лоб.
   - Политик, что ли? У нас, ясный хер, таких и нет! А что за шестьдесят
  четвертая?
   - Измена Родине, шпионаж.
   - Погодь, погодь... Так это тебе червонец с двойкой навесили? А ты
  психанул, бой быков устроил, судью хотел стулом грохнуть?
   Расписной усмехнулся.
   - А говоришь - не слыхали!
   Внимательно впитывающие каждое слово Катала и Меченый переглянулись.
  И напряженно слушающие разговор члены блаткомитета переглянулись тоже.
  Только Зубач сохранял на лице презрительное и недоверчивое