ыл только один путь: если Зубач не включит
  заднюю передачу, его придется искалечить или убить. Вольф мог сделать и
  то и другое, причем ничем не рискуя: выступая от своего имени, Зубач сам
  и обязан отвечать за слова, камера мазу за него держать не станет . Если
  же оскорбление останется безнаказанным, то повиснет на вороте сучьим
  ярлыком. Но настрой Расписного почувствовали все. Зубач отвел взгляд и
  сбавил тон.
   - Я тебя сукой не назвал, брателла, я сказал "если". Менты - гады
  хитрые, на любые подлянки идут... Нам нужно ухо востро держать!
   - Ладно, - повторил Калик. - Волну гнать не надо. Мы Керима спросим,
  он нам все и обскажет.
   "Это вряд ли", - подумал Вольф.
   Керим погиб два месяца назад, именно поэтому он и был выбран на роль
  главного свидетеля в пользу Расписного.
   - Конечно, спросите, братаны. Можете еще Сивого спросить. Когда меня
  за лопатник шпионский упаковали, я с ним три месяца в одной хате
  парился. Там же, в Рохи-Сафед, в следственном блоке. Пока в Москву не
  отвезли.
   - О! Чего ж ты сразу не сказал? - На сером булыжнике появилось
  подобие улыбки. - Это ж мой кореш, мы пять лет на соседних шконках
  валялись! Я знаю, что он там за наркоту влетел.
   - Ему еще двойной мокряк шьют, - сказал Расписной. - Менты прессовали
  по-черному, у него ж, знаешь, язва, экзема...
   - Знаю. - Калик кивнул.
   - Они его так дуплили, что язва no-новой открылась и струпьями