работника.
  Предписанное приказом бездействие вызывало в душе протест, но не слишком
  сильный.
   Может, оттого, что он уже нарушал инструкцию, чтобы спасти мальчика
  от кровавого маньяка, и хорошо запомнил урок полковника Троепольского,
  едва не растоптавшего его за это. Может, потому, что сам ходил по краю и
  в любой момент мог расстаться с жизнью. Может, из-за того, что в
  тюремном мире не было особей, вызывающих сочувствие, и спасать никого не
  хотелось. Может, срабатывал эффект отстраненности, с каким пассажир
  поезда смотрит через мутное окно на ночной полустанок со своим, не
  касающимся его житьем-бытьем. А скорее всего, действовали все
  перечисленные причины, вместе взятые... Вжик-вжик-вжик!
   После обеда обитателей хаты повели на прогулку. Тускло освещенные
  слабыми желтыми лампочками коридоры, обшарпанные, побитые грибком стены,
  бесконечные ряды облупленных железных дверей, грубо приклепанные засовы,
  висячие амбарные замки, ржавые решетки в конце каждого коридора и
  пропитывающая все тошнотворная тюремная вонь - смесь дезинфекции,
  параши, табака и потных, давно не мытых тел... Этот мир убожества и
  нищеты был враждебен человеку, может, он подходил, чтобы держать здесь
  свиней, да и то - только перепачканных навозом, недокормленных хавроний
  из захудалого колхоза "Рассвет", потому что дядя Иоганн рассказывал: в
  Германии свинарники не уступают по чистоте многим