ордой о парту, вон, расквасил
  все...
   - Извини меня, Володя, я больше не буду тебя обзывать, - прогундил
  Шерстобитов, глядя в пол. - И кресты рисовать не буду...
   - Ты в глаза смотри, когда извиняешься, в глаза! - строго приказал
  Константин Константинович.
   Шерстобитов поднял голову.
   - Извини... Я больше не буду...
   В глазах у него была ненависть и страх. Расслабившийся было маленький
  Вольф вновь сжался, как почуявший опасность ежик.
   Шерстобитов повернулся к Елизавете Григорьевне:
   - Не надо меня исключать из школы... Я не против Клары Цеткин... И не
  против Интернационала...
   Он разрыдался.
   Последняя сцена произвела на Володю угнетающее впечатление. Когда все
  ушли, он еще долго лежал под одеялом, будто надеясь таким образом
  отгородиться от несправедливостей и лжи окружающего мира.
   - А чего этот сопляк с разбитой мордой про Интернационал оправдывался? -
  спросил сосед слева, пожилой маляр, неосмотрительно бросивший окурок в банку
  с ацетоном. - Он антисоветчик, что ли? Ну и дела! Еще ж молоко на губах...
   Вольф закрыл глаза и не ответил. Клейкая паутина никуда не исчезла,
  просто сейчас ее перебросили с него на Шерстобитова. И уже на том висит
  пугающий ярлык, уже тот оправдывается, извиняется, и уже того хотят
  исключать из школы... А ведь ничего не изменилось. Просто одни и те же вещи
  можно оценить и так, и этак - в зависимости