как так, они
  поболе будут! А он свое - у тебя там еще кожа, ее я не считаю! Я
  психанул, говорю - дай мне бритвочку, я их сейчас на спор вырежу, и
  померим, в натуре, без всякой кожи...
   - Вырезал? Померил? - продолжал скалиться Зубач.
   Вопросы он задавал не просто так: такие вопросы и таким тоном просто
  так не задают. Ему что-то не нравилось - то ли в цыгане, то ли в его
  рассказе. И он цеплялся к рассказчику, или, выражаясь языком хаты, тянул
  на него.
   - Не дали, гады: нарочно меньший размер посчитали...
   Челюсть продолжал чесаться. Конец рассказа получался скомканным.
   - Заели меня эти вши совсем...
   - Ну а потом чего, потом-то? - не отставал Зубач. - Чего ж ты на
  самом-то главном сминжевался?
   - За Таньку закрыли дело. Кражи да грабеж повесили, воткнули пятерик,
  вот и пошел разматывать.
   - Фуфлом от твоего базара тянет! - перестав улыбаться, сказал Зубач.
   Широкий в плечах, он имел большой опыт всевозможных разборок и сейчас
  явно собирался им воспользоваться.
   - Чо ты гонишь?! - Челюсть шагнул вперед и оказался с Зубачом лицом к
  лицу.
   Внушительностью телосложения он уступал Зубачу, но познавший суть
  физических противоборств Вольф отметил, что у цыгана широкие запястья и
  крепкая спина - верные признаки хорошего бойца. Многое еще зависело от
  куража, злости и специальных умений.
   В камере наступила звенящая тишина, стало слышно, как журчит вода в
  толчке.