ет.
  Дел твоих, обратно, не знают. Про приколы твои в "белом лебеде" слыхали
  - глухо так, издаля... И опять слова, слухи этапные. Может, было, может,
  нет, может, ты, а может, кто другой...
   - Знают меня все, кто надо, - спокойно возразил Расписной. - Спросите
  корешей, с которыми я по малолетке бегал, - Зуба, Кента, Скворца, Филька
  спросите. Косому Кериму малевку тусаните, Сивому... В Средней Азии меня
  многие знают. А если бы тебя, Пинтос, в пески загнали, то, может, точняк
  такие бы непонятки и вылезли. Кто там про тебя слыхал?
   Смотрящий помолчал, со скрипом почесал потную шею:
   - Это верно. Пески далеко... Этапы долго идут. Но не через месяц, так
  через три тюрьма все узнает.
   Пинтос испытующе смотрел на Расписного и, наверное, уловил
  отразившееся у него на лице облегчение. Губы смотрящего искривились в
  злорадной улыбке.
   - Только нам столько ждать не надо. Мы сейчас все узнаем. Коляша!
   В дальнем углу хаты обозначилось какое-то шевеление, и к столу
  бесшумно двинулась тощая согбенная фигура. Расписной мог поклясться, что
  среди пересчитанных обитателей камеры этого человечка не было. Либо он
  вылез из-под шконки, либо материализовался ниоткуда. А может, в силу
  убогости, серости и незаметности растворялся в убогом тюремном мирке,
  сливаясь с серым шконочным одеялом, как хамелеон сливается с любым
  предметом, на котором находится.
   - Метла метет чисто, - повторил Пинтос.