ами и круглым веснушчатым лицом. Ефрейтору, а не полковнику стирал
  он портянки, ефрейтору отдавал присланные родителями деньги, ефрейтору
  носил водку из расположенной в восьми километрах деревни. Возможно, если
  бы все эти услуги он оказывал Зуйкову, толку от них было гораздо больше.
  Потому что вместо благодарности Гроздь ругал Иванова матом, по сто раз
  заставлял подходить к телеграфному столбу с докладом и бил в грудянку
  так, что прогибались и трещали ребра.
   Ефрейтор считал, что это правильно и справедливо, ибо сам он по
  первому году нахлебался дерьма вдоволь, а теперь олицетворял собой
  старший призыв и, следовательно, имел право кормить дерьмом салабона, а
  тот должен был беспрекословно жрать этот полезный для приобретения
  армейской закалки, хотя и неаппетитный продукт. Форма их общения была
  житейской и обыденной, в официальных документах она называлась
  "передачей боевого опыта" и "стойким несением тягот воинской службы".
  Возможности бунта, а тем более вооруженного, ефрейтор Гроздь не
  предвидел. И, как оказалось, совершенно напрасно.
   Заступив в очередной караул, Иванов сноровисто снарядил автомат и
  вместо того, чтобы отправиться на пост, пошел к казарме, возле которой
  курил ефрейтор с несколькими старослужащими. Не говоря худого слова, что
  можно было расценить как соблюдение воинской дисциплины, ибо устав
  запрещает оскорбление одного военнослужащего