минут все обитатели камеры перебывали здесь, причем ни Калик
  не обращал на них внимания, ни Меченый с Зубачом, которые, похоже,
  держали всех в страхе. Может, мужикам разрешалось иногда подышать у
  окна?
   Когда еда была съедена, а чифир выпит, Калик оперся руками на стол и
  в упор глянул на Расписного. От показного радушия не осталось и следа -
  взгляд был холодным и жестким.
   - Поел?
   - Да, благодарствую, - ответил тот в традициях опытных арестантов,
  избегающих употреблять неодобряемое в зоне слово "спасибо".
   - Сыт?
   - Сыт.
   - Тогда расскажи о себе, братишка. Да поподробней. А то непонятки
  вылезают: по росписи судя, ты много домов объехал, во многих хатах
  перебывал, а только никто тебя не знает. Никто. Всей камере показали -
  ноль. И вот ребята посовещались - тоже ноль.
   К первому столу подошли вплотную еще несколько
  зэков, теперь Расписного рассматривали в упор семь человек, очевидно
  блаткомитет . Вид
  у них был хмурый и явно недружелюбный.
   - Даже не слыхал никто о тебе. Так не бывает!
   - В жизни всяко бывает, - равнодушно отозвался Расписной, скрывая
  вмиг накатившее напряжение. Теперь он понял, почему все арестанты
  побывали у их стола. - Кто здесь по шестьдесят четвертой, пункт "а"
  чалится? Кто в Лефортове сидел? Кого трибунал судил?
   Калик наморщил лоб.
   - Политик, что ли? У нас, ясный хер, таких и нет! А что за шестьдесят
  четвертая?