ам же, в Рохи-Сафед, в следственном блоке. Пока в Москву не
  отвезли.
   - О! Чего ж ты сразу не сказал? - На сером булыжнике появилось
  подобие улыбки. - Это ж мой кореш, мы пять лет на соседних шконках
  валялись! Я знаю, что он там за наркоту влетел.
   - Ему еще двойной мокряк шьют, - сказал Расписной. - Менты прессовали
  по-черному, у него ж, знаешь, язва, экзема...
   - Знаю. - Калик кивнул.
   - Они его так дуплили, что язва no-новой открылась и струпьями весь
  покрылся, как прокаженный... Неделю кровью блевал, не жрал ничего, думал
  - коньки отбросит...
   С Сивым сидел двойник Расписного. Не точная копия, конечно, просто
  светловолосый мускулистый парень, подобранный из младших офицеров
  Системы.
   Офицера покрыли схожими рисунками из трудносмываемой краски, снабдили
  документами на имя Вольдемара Генриха Вольфа. Двойник наделал шуму в
  следственном корпусе: дважды пытался бежать, отобрал пистолет у
  дежурного, объявлял голодовку, подбивал зэков на бунт. "Ввиду крайней
  опасности" его держали в одиночке и даже выводили на прогулку отдельно.
  Таким образом, все слышали об отчаянном татуированном немце, многие
  видели его издалека, а с Сивым он действительно просидел несколько
  недель в одной камере. Потом Вольф прослушал все магнитофонные записи их
  разговоров и изучил письменные отчеты офицера, удивляясь его стойкости и
  долготерпению. Сивый был гнойным полутрупом,