е замки, ржавые решетки в конце каждого коридора и
  пропитывающая все тошнотворная тюремная вонь - смесь дезинфекции,
  параши, табака и потных, давно не мытых тел... Этот мир убожества и
  нищеты был враждебен человеку, может, он подходил, чтобы держать здесь
  свиней, да и то - только перепачканных навозом, недокормленных хавроний
  из захудалого колхоза "Рассвет", потому что дядя Иоганн рассказывал: в
  Германии свинарники не уступают по чистоте многим российским квартирам.
  Наверняка и эти его рассказы учтены в пятнадцатилетнем приговоре...
   Прогулочный дворик тоже был убогим: бетонный квадрат пять на пять
  метров, цементная "шуба" на стенах, чтобы не писали, и надписи,
  оставленные вопреки правилам и физической невозможности. Сверху натянута
  крупноячеистая проволочная сетка, сквозь которую виднелось ясное синее
  небо, желтое солнце и легкие перистые облака.
   Волк жадно вдыхал свежий воздух, подставлял тело солнечным лучам и
  радовался, что исчезла непереносимая камерная вонь. Но она, оказывается,
  не исчезла, только отступила: камерой провонялись его волосы, руки,
  камерой разило от Морды, Голубя, Лешего, от всех вокруг...
   - Раз в омской киче мы вертухаев подогрели, они нас пустили во дворик
  к трем бабам, - мечтательно улыбаясь, рассказывал Морда, а Голубь и
  Леший с интересом слушали. - Зима, мороз, снег идет, а мы их скрутили,
  бросили голыми жопами на лед - и погнали!