основательно. Впрочем, я и без этого тебя бы не
  узнал. Ни за что не узнал! Когда мы виделись, ты был мальчишкой - лет
  тринадцать-четырнадцать! Как отец?
   - Давно не встречались.
   - А мама? Она готовила замечательный форшмак, а какой айсбайн!
  Настоящая немецкая кухня...
   - С мамой тоже давно не встречался.
   - Да-да, понятно... Я всегда говорил Генриху, что остаться в стороне
  от политической борьбы своего народа не удается никому. Он мне не верил,
  а ведь так и получилось. Пусть не с ним самим, а с его сыном. Ты
  оказался со мной в одной упряжке.
   - Насрать мне на политическую борьбу, - зло сказал Вольдемар.
   - Пусть так. Но тяга настоящего немца к родине, к собственной
  автономии...
   Она привела тебя сюда.
   - Да ну! Сюда меня привел кошелек! Что с того, что я немец? Я в глаза
  не видал никакой немецкой родины, я в Караганде родился! На хер мне эта
  автономия?
   Если бы я был негром, но дернул этот гребаный лопатник с этой
  гребаной пленкой, то так же получил бы срок и приехал в эту зону!
   Иоганн занимал козырное место в "авторитетном углу" - у окна и вдали
  от двери. Он сидел на шконке, рядом стоял угрюмый и мосластый эстонский
  националист Эйно Вялло. Тщательно подогнанная по фигуре черная зэковская
  роба и ушитая кепка сидели на Эйно, как эсэсовская форма. И ему это
  нравилось.
   - Ты уже все забыл! - презрительно сказал эстонец. - Ведь тебя
  наверняка