цать стукнуло, они меня посулами сманили! Потом сами сбегли, а
  меня на муки бросили! И ты такой же гад!
   - Долбанулся, старый? Шнитман-то тут при чем?
   - Да при том! Ты с ним - два сапога пара! Жаль, не всех жидяр я
  передушил!
   Их с малолетства надо на штык сажать или в огонь... И вас, фашистов,
  туда же!
   Моя бы воля - я б вас рядом к стенке прислонил! А ну, беги, коли жить
  хочешь!
   Вольф протянул руку, словно желая взять разбушевавшегося Головко за
  пуговицу.
   - Ты, сука, что думаешь, - медленно и зловеще произнес он, - я твой
  фуфловый базар слушать буду?
   Полицай смотрел на него в упор побелевшими от ненависти глазами.
  Сейчас он не казался стариком. Он явно ощущал на плечах черную форму и
  тяжесть винтовки в руках. Много лет назад беззащитные люди, встречая
  этот взгляд, испытывали безысходный животный ужас. И сейчас он смаковал
  сладость безвозвратно ушедших времен.
   - В распыл пущу, фашистское семя! В ногах валяться будешь, сапоги
  лизать!
   - Глохни, старый козел, - без выражения сказал Вольф. И ткнул его
  пальцем под грудь - быстрым, коротким движением, рядом с пуговицей, за
  которую, казалось, только что хотел ухватиться.
   Будто машина времени перенесла Головко в современность, где не было
  ни формы, ни винтовки, ни власти, ни силы. Лицо его посинело, он
  согнулся, как перочинный нож, и, судорожно хватая ртом воздух, повалился
  на дощатый пол. В отряде