Домовой снова наполнил стаканы.
   - Окстись, Потапыч! Ты что? Кого сейчас за это расстреливают?!
   Старик вздохнул:
   - Это верно. Потому и порядка нет. Порядок - он ведь на страхе
  держится!
   Только у меня страх в крови сидит, в костях, в сердце, в мозгах! Вот
  и не знал: отпустят или расстреляют. Мало ли, что сейчас послабления
  кругом, а вдруг как раз мне-то послабления и не сделают! Пулю в затылок
  пустить дело нехитрое. И тогда какая мне разница, что там у других
  делается... Давай поднимай!
   Вольф покачал головой:
   - Крепкая больно. Градусов семьдесят, не меньше...
   - А я выпью. За крепкую власть выпью. Потому как без нее всем хана.
  Ведь посмотри, что получается...
   Потапыч выпил, покрутил головой и снова закусил чесноком.
   - В сороковом году я служил срочную в войсках НКВД, ага. Раз пошли на
  операцию: в одном домике засел злодей - грабитель или разбойник, опера
  его оттель выкуривали, а нас в оцепление вокруг поставили, чтоб не
  ушел... А он возьми - и выкинь в окошко перстенек золотой, улику,
  значит... А один солдатик соблазнился, возьми и подыми, и за пазуху
  сунь... И что тогда?
   - Что?
   Вольфа развезло окончательно, он то и дело проваливался в сон, так
  что голова бессильно свешивалась на грудь, как в метро. И тут же
  вскидывался, тоже как в метро. Слова Потапыча сливались в дымную завесу,
  звуковой фон, хотя смысл произносимого сохранялся.