е
  лицо разрозовелось - такие стычки доставляли ей явное удовольствие.
   Но тут за Фаину Григорьевну, не выдержав, вступилась Лизхен, которая
  обычно соблюдала нейтралитет.
   - Чего орешь, дура! - с размаху швырнув нож на изрезанную выцветшую
  клеенку, напористо закричала она. - Или со вчерашнего не протрезвела?
  Думаешь, если тайком пьешь, то никто не видит? Вон, полная сумка бутылок!
  Общие конфорки, общие!
   Характером Лизхен не уступала Караваевой, и та сразу переключилась на
  более опасную противницу.
   - А, немчура за жидовку заступается! - Надя уперла руки в бока и ядовито
  осклабилась, открывая плохие зубы. - В войну вы их расстреливали, а теперь
  из одной чашки пьете! Такие же сволочи!
   Услышав последнюю фразу, из комнаты выскочил Генрих. В одних
  тренировочных штанах, босой, с перекошенным лицом и вытаращенными глазами.
  Володя никогда не видел отца в таком виде.
   - Кто расстреливал?! - страшным голосом заорал он. - Я расстреливал? А
  где твой отец и брат Степан? Это не они полицаями были? Не они в Змеиной
  балке из пулеметов тысячи людей положили? Тогда за что их трибунал повесил?!
   Наступила звенящая тишина. Не сняв замызганного фартука, Надя опрометью
  бросилась из кухни, хлопнула своей дверью, щелкнула замком. В коммунальных
  битвах такой чистой и очевидной победы еще не случалось.
   - Откуда ты это знаешь, Генрих? - удивленно спросила Лизхен.
   Отец