атимат с твоим отцом?
   - Нормально. Моя мачеха - удивительный человек. До сих пор любит отца и всех его детей считает своими. Сказала на днях, что Дуняша плохо одета и я могла бы позаботиться о сестренке. Да какая она мне сестренка?! Я и папашу-то никогда не считала родным!
   - А Родион? Родиона ты любила. Не будешь ведь отрицать? А как он гордился тобой! Нам, студентам, все уши прожужжал, мы над ним даже посмеивались.
   - Ладно, не береди, - попросила она, - а возьми лучше водки и пива...
   Они снова напились и снова пустились в рассуждения о смысле жизни, не находя никакого смысла ни в жизни, ни в рассуждениях о ней. И это бы длилось бесконечно, если бы Майринг ни с того ни с сего не вспомнил:
   - А знаешь, я ведь предсказал и Родькину гибель, и встречу с тобой в одном из своих юношеских стихотворений.
   - Ты сочинял стихи? Забавно! А ну-ка, прочти!
   Марк постарался сделать лицо серьезным и значительным, но мимические упражнения ни к чему не привели, и он принялся за декламацию как есть, с лицом трактирного выпивохи.
  
   В небе трупы маранов
   Кровь стекает с карнизов.
   Ветер дует с пруда. Вечереет.
   Среди лязга трамваев арии канареек,
   Я едва различаю твою тень, Элоиза.
   Мы бежим коридорами опустевшего здания.
   В каждой комнате - свечи да мертвые головы.
   <Мараны - в средневековой Испании евреи-христиане, впоследствии уничтоженные инквизицией>
  
   Ты хохочешь, ты бредишь:
  
   "Посмотри же, как здорово!
   Эти стены еще берегут вековые предания!"
   Элоиза, ты - ведьма, как и сестры твои францисканские!
   Я устал поощрять ваши мерзкие прихоти!
   Я прошу, больше в келью мою ты не приходи,
   Чтоб на утро меня из петли не вытаскивали...
  
   Дочитывая, он закрыл лицо ладонями, пытаясь остудить пылавшие огнем щеки.
   Она молчала всего полминуты, постукивая ногтем