бя до полуночи, дольше не выдержала. Никак не могу привыкнуть к твоему бродяжничеству. Волнуюсь, как сумасшедшая!
   - Напрасно, мессидал <Золотая моя (аварск.).>, - нежно обняла она мачеху, - со мной ничего не может случиться, а вот... - Она не договорила, потому что в комнате брата зазвенел будильник.
   - Надо мне поторопиться! - забеспокоилась Патимат, схватив одновременно чайник и сковороду.
   - Вот так ты его баловала всю жизнь, - вздохнула Аида, - ему уже тридцатник, а он даже чая толком заварить не умеет.
   - Это не мужское дело.
   - Я уж про мужские дела вообще не говорю!
   Родя явился на кухню заспанный и растрепанный, буркнул сестре "с добрым утром" и уселся напротив. Смотреть ей в глаза он стеснялся и поэтому разглядывалбожью коровку, ползущую по краю стола.
   Все трое молчали.
   - Вы совсем как чужие стали друг другу! - не выдержала Патимат, и в голосе ее слышалась неподдельная мука. - Я всегда так радовалась вашей дружбе!
   Аида отвернулась к окну и закурила. Стрижи носились перед самым окном.
   Ее всегда до слез трогали эти птицы. Где-то далеко пророкотал гром.
   - Сейчас польет, - сказала Патимат, выглянув в окно. - А ты зонт посеял! Все он теряет, Лидушка. А ты ему без конца даришь и даришь. Что толку?
   - Больше не буду дарить.
   - И правильно! Пусть сам зарабатывает!
   Рыжая коровка заблудилась в рыжем лесу. Она бежала вверх по руке, пряталась от грозы.
   Родион не проронил ни слова, залпом выпил горячий чай, не притронувшись к еде, и опрометью выскочил из дома. Он всегда старался избегать трудных разговоров.
   - Ну что мне с ним делать?! - в отчаянии воскликнула Патимат, и ее выцветшие зеленые глаза наполнились слезами. - Он целыми днями твердит одно и то же: "Аида должна понимать, как мне трудно. Я хочу семейного счастья. Я хочу детей". И просит, чтобы я поговорила с тобой. Но я