под утро!
   Не хотела она никуда уходить, пока в доме находилась невеста сына.
   Патимат боялась оставлять их вдвоем. Но Аида настаивала на утке с яблоками, а фактически выставляла ее за дверь и не рассчитывала на скорое возвращение, потому что утку надо поискать, побегать по магазинам. В конце концов мачеха уступила. И уже выходя, посмотрела на падчерицу умоляющим взглядом и едва слышно, как будто сомневаясь в собственных словах, напомнила:
   - Ты обещала немножко потерпеть... Ну да, потерпеть...
   А разве она не сдержала обещания? Она терпела почти два часа. Почти два часа эта босячка не подавала признаков жизни. Что она делала там, в комнате брата, напичканной дорогим антиквариатом и редкими книгами? Что она вообще делает в ее квартире?
   Комната Родиона не запиралась. И Аида не стала церемониться. Как только дверь за Патимат захлопнулась, она вихрем ворвалась туда и сказала коротко и ясно:
   - Вон отсюда!
   Алена в своем джинсовом, давно не стиранном сарафане сидела в кресле викторианской эпохи.
   С первой же секунды Аида поняла, что босячка боится ее, что поджилки у поэтессы трясутся. Родя, наверное, рассказал ей о той ночи, когда сестра угрожала ему пистолетом.
   - А вы знаете, Аида, мне ведь совсем-совсем некуда идти! - она говорила манерно, нараспев, как все поэтессы, подражая Белле Ахмадулиной. - Я полгода не платила за комнату и теперь вынуждена скрываться от своих хозяев. - У Алены была толстая русая коса и глаза необычного сиреневатого оттенка, рот совсем крохотный, а нос немного вздернутый и весь в веснушках. Руки вовсе не поэтические, а скорее рабоче-крестьянские, ладони широкие, пальцы короткие и толстые. Вообще, изящества в ней было маловато.
   - Мне глубоко фиолетовы все ваши проблемы, - ухмыльнулась хозяйка пятикомнатной квартиры на Фурштадской. - Я просила Родиона, чтобы он вас больше сюда не приводил.