лся домой. От него разило водкой.
   - Где ты ходишь? - Патимат уже несколько часов не находила себе места, бегала от окна к окну, роняла слезы.
   Аида тоже вышла встречать брата и стояла, скрестив руки на груди. Он посмотрел на сестру виновато, как бы моля о пощаде, но ее взгляд был суров.
   Родион отстранил рукой мать и, ни слова не говоря, шатаясь, прошел к себе в комнату.
   - О, горе мне! - запричитала Патимат. - Новая напасть!
   Она сказала еще много слов, но они потонули в звуках "гранжа". Курт Кобейн, как всегда, пел о том, что жизнь - дерьмо и требуется некое усилие, чтобы раз и навсегда покончить с этим дерьмом.
   Аида обняла за плечи Патимат, и мачеха разрыдалась у нее на груди.
   - Ах, утка с яблоками! Утка с яблоками! - голосила она. - Зачем я послушалась тебя? Зачем не осталась дома?
   - Пойдем на кухню, - ласково приказала падчерица. - Ты сваришь мне калмыцкий чай.
   Женщины сидели и пили чай, когда Родя ворвался на кухню и, перекрикивая Кобейна, завопил:
   - Она лежала там! На деревянной полке! Совершенно голая! С пулей в затылке! Абсолютно, абсолютно голая! С простреленным затылком! И никто ей не помог! Слышите, никто! И мне уже никто не поможет! И самое страшное, самое чудовищное в том, что я знаю, кто это сделал!..
   Он не договорил, потому что Аида окатила его из чайника, в который она только что налила свежую воду для кипячения. Родион замер с открытым ртом, весь дрожа то ли от шока, то ли от холода.
   - Ты сам во всем виноват, - сказала она спокойно, будто ничего не произошло. - Когда-нибудь надо отвечать за свои поступки, за свое головотяпство. Или ты собираешься всю жизнь оставаться ребенком? Я не велела брать ее с собой в Екатеринбург, просила быть предельно осторожным, советовала обратиться в агентство по продаже недвижимости. Мои слова для тебя пустой звук?
   Ты выдал незнакомым людям