л мыслить его убеждениями, его принципами, - продолжил Ру-
  дольф. - Нет, я не повторял все то, что делал Он, - для этого я слишком
  изолирован от реальной жизни, но в том, что Он совершал, я уже не видел
  ничего дурного. И это было самое ужасное! Где-то, в глубине сознания, я
  ощущал, что нравственно я падаю все ниже и ниже...
   - Но осетрина, паштет, сливки... Да? - не удержался я.
   - Да. В значительной степени, - честно признался Рудольф. - Но, пов-
  торяю, с некоторых пор я начал ощущать некое уродство и своего, и Его
  бытия...
   - А хули толку? - снова прервал я его и с нежностью вспомнил своего
  приятеля - бездомного и безхвостого Кота-Бродягу. - Ты что-нибудь сде-
  лал, чтобы помешать Ему и самому не стать окончательным говнюком?
   - Сейчас сделаю, - ответил Рудольф. - И не смей больше меня переби-
  вать! А то твой... Как его?
   - Водила?
   - Да. А то твой Водила сейчас допьет пиво и унесет тебя в этой иди-
  отской сумке. И ты ни черта не успеешь узнать. Заткнись. Понял?
   Вот тут мне показалось, что сейчас я услышу то, чего мне так не хва-
  тало! И я покорно сказал Рудольфу:
   - Понял, понял... Все! Молчу, - и действительно заткнулся.
   - После вчерашнего нашего разговора я много думал... - смущенно про-
  говорил Рудольф. - Не насчет Кошек... Тут, я полагаю, нужно поставить
  крест уже навсегда.
   - Ну, что ты, Рудик... - фальшиво вставил я.
   - Заткнись. Я много думал про твою клятву. Когда ты говорил про свое-
  го Шуру