ряд ли есть будешь.
   И сгребает с моей тарелки в свою - лук, соленые огурчики и оливки.
   Вот когда он дошел до оливок - тут уж извините! Я пулей вылетел из
  сумки к нему на колени, мгновенно подцепил когтями пару оливок и быст-
  ренько отправил их себе в рот!
   За маслины и оливки я могу, по выражению Шуры Плоткина, "продать план
  родного завода". Шура считал, что такой гастрономический изыск - подт-
  верждение моей яркой индивидуальности.
   С тех пор, как Шура случайно обнаружил мою необъяснимую страсть к
  этому, далеко не кошачьему продукту, он мне с каждого гонорара, с каждо-
  го аванса, с любой халтурки покупал банку консервированных оливок и пер-
  вое время даже устраивал маленькие представления для своих друзей. Он
  брал самую большую оливку в зубы, опускался на ковер, становился на ка-
  рачки и, оскалившись, тянулся ко мне. Я подходил и осторожно зубами вы-
  нимал изо рта Шуры эту оливку под шумные аплодисменты присутствующих.
   Если же гостей не было, а оливки имелись, то мы все равно частенько
  исполняли этот, как говорил Шура, "смертельный номер". Просто так. Друг
  для друга.
   Иногда, глядя на то, как я лопаю оливки или маслины, Шура вспоминал
  какую-то "чеховскую Кошку", которая жрала с голодухи огурцы.
   Долгое время я думал, что "чеховская Кошка" - название неизвестной
  мне кошачьей породы. Вроде "сиамской Кошки" или "сибирской".
   Но потом узнал от Шуры, что Чехов, вроде моего Плоткина, тоже был ли-
  тератором, и Шура