го очень любил и уважал. А вот как сам Чехов относил-
  ся к моему Плоткину - об этом никогда разговора не было.
   ...Короче, жрал я это потрясающий "татарский бифштекс" - свежайший
  сырой мясной фарш, закусывал своими любимыми оливками, чем привел в не-
  малое удивление и своего Водилу, и Лысого, который время от времени,
  заглядывал ко мне под стол и говорил:
   - Ну и котяра... Вот это да!..
   - Кыся - что надо. Можно сказать - друг, товарищ и брат. А башкови-
  тый!.. Он про тебя счас такое понимает, что если бы ты, к примеру, узнал
  - сразу бы выпал в осадок! - вдруг сказал Водила.
   Я с перепугу даже есть перестал. Ну, что за трепло?! Кто его за язык
  тянет раньше времени?! Ты подожди, когда Лысый сам расколется. Когда
  первым заговорит о деле...
   Но Лысый, слава Богу, не принял всерьез последнюю фразу Водилы. Он
  рассмеялся и, словно отвечая мне, сказал:
   - Слушай... Я все хотел с тобой об одном деле поговорить.
   Ох елки-палки! Неужели я действую и на Лысого?! Потряс!!! Как же это
  обратить в нашу с Водилой пользу?
   А мой Водила, засранец такой, не просек ответственности момента -
  заткнуться и слушать - и говорит Лысому:
   - Ты еврей или русский?
   Лысый обиделся, разозлился, разнервничался:
   - Да ты чо?! Белены объелся?! Нашел, бля, еврея!.. Да я русак чистей-
  ших кровей! Да я этих жидов!.. Ты, чо? В своем уме?!
   - Ну, все, все... Извини, браток, - говорит мой Водила. - Просто ты
  счас в столовке сидишь, кушаешь,