ми - над бровью
  и под подбородком на шее. Показывали и моего Водилу - неподвижного, с
  закрытыми глазами, опутанного проводами и трубками, лежащего в каком-то
  специальном отделении клиники, куда никого якобы не пускают.
   И, конечно, как в американских фильмах (мы с Шурой такое раз сто уже
  видели!), с удовольствием показывали полицейский пост у дверей в это
  спецотделение. Будто мой Водила может сейчас встать со своей спецкоечки
  и убежать в неизвестном направлении. Или в один прекрасный момент оживут
  Лысый и Алик, ворвутся в клинику и еще раз попытаются ухлопать моего Во-
  дилу!
   Но самыми ужасными были интервью с мамой Алика.
   Скромно и модно одетая, с худенькой девичьей фигуркой, растерянная
  пожилая женщина на плохом немецком языке пыталась уверить мир, что все
  произошедшее - трагическая ошибка, что ее мальчик никогда в своей жизни
  никого не обидел! А то, что он воевал в Афганистане и Карабахе - так
  другого выхода у него в Советском Союзе не было. Поэтому они с сыном и
  эмигрировали...
   А ей безжалостно показывали пистолет с отпечатками пальцев Алика, ей
  предъявляли неопровержимые доказательства, что ее мальчик был холодным и
  страшным убийцей, что деньги, которые она считала результатом его вне-
  запно открывшегося коммерческого таланта на ниве "экспорт-импорт", были
  его гонорарами за "исполнительское мастерство", за десятки смертей почти
  во всех странах мира.
   Его искали очень, очень давно, но насколько он был жесток,