есь, Фолькмар. Теперь вы уже не несете за него никакой от-
  ветственности, - сказал усатый.
   - Да разве в этом дело! - горько произнес фон Дейн. - Бог мой, Бог
  мой... Несчастная страна, несчастный народ, несчастный этот русский шо-
  фер. Как он все это выдержит? Он даже слова сказать не может...
   Посчитав, что разговор с профессором закончен, усатый толстяк с тру-
  дом втиснулся в свой "Опель", завел мотор, захлопнул дверь, но с места
  не тронулся. Плавно опустилось стекло водительской двери, и толстяк нег-
  ромко и печально сказал фон Дейну:
   - А может быть, его именно поэтому и забирают у нас так срочно. Может
  быть, кому-то там, в России, очень не хочется, чтобы этот шофер после
  вашей операции стал бы говорить какие-то слова? Вы об этом подумали?
   И толстяк, не попрощавшись, уехал. А через полминуты уехал и профес-
  сор фон Дейн.
   Я сознательно не прерывал рассказа о разговоре профессора фон Дейна с
  усатым толстяком описанием того, что творилось со мной во время этого
  разговора. Я затаился под чьим-то "Чероки" в двух метрах от профессорс-
  кого "Ягуара", и поэтому сумел не пропустить ни слова.
   То, что меня ни за что не возьмут в этот спецсамолет, который приле-
  тит за Водилой - у меня не возникло никаких сомнений. Но на себя мне бы-
  ло уже наплевать. Я твердо знал, что когда-нибудь я все равно доберусь
  до Петербурга! Тут, как говорил Шура Плоткин, "и к гадалке не ходи".
   Но что будет с Водилой?! А если он в самолете очнется