много очень красивых цветных альбомов, и мы с ним иногда рассматривали в
  них любимые Шурой картинки.
   Я поспешил объяснить это Фридриху, и он понемногу стал приходить в
  себя.
   - Это подлинник, - слабым голосом проговорил он, и я почувствовал,
  что он очень гордится этим словом.
   Я понятия не имел, что такое "подлинник", но переспрашивать не стал.
  "Подлинник" и "подлинник"... Подумаешь, невидаль! У нас с Шурой таких
  подлинников в альбомах было несколько сотен...
   Почему я, спустя месяц после моего вселения в дом Фридриха фон Тифен-
  баха, так подробно рассказываю о первом... вернее, - о первых днях свое-
  го пребывания в Грюнвальде?
   Наверное, потому, что новизна увиденного, еще не притупленная привыч-
  ной будничностью, всегда требует некоего выплеска на аудиторию. Начина-
  ешь чувствовать свою исключительность. Вспомните то время, когда поездка
  нашего Человека за границу была явлением редкостным и выдающимся. Этот
  же Человек, нашедший в себе силы вернуться домой, рта же не закрывал ми-
  нимум в течение трех месяцев, рассказывая о своем пребывании ТАМ! От не-
  го же деваться было некуда!..
   А некоторые не умолкали до глубокой старости и самым естественным об-
  разом уходили в мир иной со словами: "...помню, когда мы в шестьдесят
  девятом году были в Варшаве..." И привет!
   Ну, а во-вторых, потому, что все мои последующие открытия и ожидание
  грядущих событий, захватили меня целиком и круглосуточно заставляли быть
  в таком нервном