апряжении, что я вокруг себя практически ничего, кроме
  ЭТОГО - ГРЯДУЩЕГО, не видел и не слышал.
   Признаюсь, как на духу - я даже про Шуру Плоткина, даже про Водилу
  стал меньше думать... Тут я неверно выразился. Не меньше - реже. Но с
  такой же тоской, с тем же беспокойством.
   Вечером Фридрих переоделся в какой-то невзрачный костюмчик со свитер-
  ком, сверху натянул старую спортивную куртку весьма и весьма поношенного
  вида, сказал, что он эту куртку носит уже восемь лет и не представляет
  себе жизни зимой без этой куртки.
   Я вспомнил, как Шура истово отпаривал брюки, как тщательно завязывал
  галстук, как бережно доставал из шкафа свой единственный "выходной" пид-
  жак в клеточку, когда собирался, по его выражению, "в люди". Эти сборы
  всегда носили характер маленького торжественного и веселого ритуала.
   Поэтому я спросил у Фридриха фон Тифенбаха - уверен ли он, что это та
  самая одежда, в которой нужно ходить вечерами по ресторанам. На что он
  легко ответил, что эта одежда ему максимально удобна, а на так называе-
  мое "светски-общественное мнение" ему наплевать. Он не собирается упо-
  добляться мужу своей дочери - Хельмуту Краузе, который зимой ходит в
  норковой шубе мехом наружу, чтобы все видели, как он богат!
   - Более пошлого зрелища, чем мужик в норковой шубе - придумать
  нельзя, - сказал Фридрих. - Увидишь - обхохочешься! Но если ты настаива-
  ешь, я могу надеть что-нибудь другое...
   - Нет, нет! - поспешил я. - Мне лично