дество - есть Рождество, и
  никто не имеет права нам его испортить!
   - Только, пожалуйста, возьми с собой телефон, - сказал я ему. - Мало
  ли что...
   Я знал, что у Франца Мозера есть свои ключи от калитки, но если поз-
  вонит Гельмут Хартманн, а он, по моим расчетам, обязательно позвонит ча-
  сам к шести, то пусть он лучше разговаривает с Фридрихом. Потому, что
  эта "швайне хунд" в Человеческом образе, все равно меня не поймет...
   По-моему, немцы придумали грандиозное ругательство - "швайне хунд".
  То есть, "Свинячья Собака"... Абсолютно алогичное, нелепое, но для нас,
  Котов, - очень даже выразительное! Впрочем, я уже раньше говорил об этом
  - когда меня поймали с форелью жулики Шредер и Манфреди в Английском
  парке осенью.
   Не вставая из кресла, я разглядывал свой "собственный документ", из-
  готовленный старым русским жуликом, осчастливившим разными сроками свое-
  го присутствия почти все тюрьмы Европы.
   Теперь этот документ, повествующий об "исторической" любви "моих"
  предков - Кошки шведского короля Карла и Боевого (???) Кота Государя
  всея Руси Петра Великого, был заключен под стекло, в очень дорогую ста-
  ринную рамочку красного дерева, окаймленную настоящим чеканным серебром.
   Замечательная по своей наивности и наглости, моя "родовая грамота"
  стояла на самом видном месте нашей огромной гостиной - на камине темнок-
  расного мрамора, рядом с разными небольшими семейными реликвиями семьи
  фон Тифенбах.
   Но стояла она