Мое любимое кресло завалено
  стираными пеленками и детским барахлишком. Наши книжные стеллажи стояли
  совершенно без наших книг. На их пустых полках громоздились нераспако-
  ванные коробки, посуда, детские игрушки...
   А книжек, наших с Шурой книжек, не было ни одной. Не было и любимых
  Шуриных картинок на стенах, не было большой моей фотографии, которую Шу-
  ра сделал два года назад и очень гордился ею...
   И запахов наших уже почти не было. В нашей квартире пахло только чу-
  жим ребенком.
   - А где же он сейчас живет? - спросил Митя у женщины.
   - Кто? - не поняла женщина.
   - Гражданин Плоткин.
   - А-а-а... А он уже месяц как в Америку уехавши. Насовсем.
   Как мы спустились к машине - не помню... Шли по лестнице вниз пешком
  - на лифте почему-то не ехали. Шли мимо знакомых соседских дверей, мимо
  сызмальства известных мне запахов, мимо всего того, к чему я так рвался
  последние несколько месяцев.
   По лестнице брел наугад - глаза полные слез, все двоится, в глотке
  комок застрял.
   И только одно желание в голове - умереть. Взять и перестать жить....
  А Митя идет рядом, бубнит чего-то, успокаивает.
   - Не убивайся, - говорит. - Айда ко мне жить! Прокормимся. Я ж теперь
  на двух работах...
   Спустились на первый этаж, вышли на улицу. Я сошел со ступенек
  подъезда, лег в грязный снег, закрыл голову лапами, и думаю: "Господи,
  как же мне умереть? Помоги мне, Господи, не жить больше!"
   Слышу, кто-то мне говорит по-Животному: