тных руках", - часто говорил
  Шура, когда хотел подчеркнуть быстротечность той или иной ситуации.
   Через пару часов в каюту вернулся Мастер, проглядел какие-то записи,
  сделал в них ряд пометок и поманил меня пальцем к себе. Я вспрыгнул к
  нему на рабочий стол и сел рядом со стопкой судовых документов, тихо и
  скромно поджав хвост.
   Вообще-то, на рабочий стол Мастера вспрыгивать было нежелательно. Я
  получал на это разрешение только лишь в минусы особого к себе расположе-
  ния. Вот и сейчас Мастер, словно этот... Как его?!.. Людовик (забыл но-
  мер!)... Или нет! Кольбер, что ли? Кто там при ком был? Совсем из головы
  вылетело! Кольбер, кажется... Вот Мастер, будто Кольбер, и окружил себя
  мною. Но не стал, как тот французский тип, немедленно работать, а протя-
  нул мне руку (мне почемуто тут же подумалось: как кардинал Ришелье!) и
  спросил, глядя мне прямо в глаза:
   - Осознал?
   - Да... - тихо ответил я.
   - Тогда - лапу!
   Я подал ему свою правую лапу. Он уважительно и осторожно ее пожал, а
  я, в благодарность за прощение, потерся своим рваным ухом о его синий
  якорек, наколотый, как он рассказывал, давным-давно, - еще на первом
  курсе мореходного училища.
  
   По сравнению с подходами к канадскому острову Ньюфаундленд, проход по
  английскому проливу Пентленд-Ферт с его опасными "приливными течениями"
  смахивал на воскресную прогулку по Летнему саду.
   Шура как-то пару лет тому назад возил меня туда осенним теплым днем,
  тыкал носом