бдила Тима телескопической полицейской дубин-
  кой, чтобы он хоть как-то мог себя защитить. Это было абсолютно непеда-
  гогично, но мне наплевать на всю педагогику мира - начиная от Песталоцци
  и до сегодняшних наших болванов, заседающих во всяких ученых советах.
  Мне мой ребенок дороже!..
   Рут решительно опустила окно и сбросила теплую куртку на стул:
   - Идем к Тиму. Я там тебе уже все приготовила.
   Невысокая, но широкая картонная коробка, сохранившая неясные вкусные
  запахи, была выстелена старым одеяльцем, сложенным по размерам коробки.
  Рядом стояла пластмассовая плошка с чистой водой.
   Эта коробка с одеяльцем ну точь-в-точь повторяла мою старую ленинг-
  радскую коробку с одеялом, в которой я спал первые три года - все свое
  детство и отрочество, пока окончательно не переселился в любимое кресло
  Плоткина.
   Шура называл ту коробку с одеялом - "Лежбище Котика"...
   Я благодарно потерся рваным ухом о ноги Рут, попытался мурлыкнуть,
  но, как обычно, ничего, кроме хриплого мява, у меня не вышло. Однако моя
  благодарность была понята и принята, и, пожелав мне "спокойной ночи",
  Рут затворила за собою дверь.
   Впрыгнул я в коробку, улегся, устроился там, еще какое-то недолгое,
  наверное, время прислушивался к сонному сопению Тимура, а потом...
   ...а потом смотрю - Шура Плоткин лежит!.. На таком высоком каменном
  столе...
   И у него на ноге, у самой ступни, картонный номерок привязан.
   А вокруг на таких же столах лежат, кажется,